Полная версия

«CounterPunch», США. Неужели Европа и Ближний Восток на грани обрушения?

  Просмотров: 500

Демократия может быть связана и с неразберихой. На этой неделе в северо-восточном уголке Испании демократия обернулась откровенным хаосом.
В воскресенье каталонцы отправились к избирательным урнам, чтобы проголосовать, оставаться ли в составе Испании или пойти своим, отдельным путем. Однако испанские власти объявили референдум противозаконным и направили национальную полицию, чтобы сорвать его.
Во многих местах, когда полиция врывалась на избирательные участки с целью захватить избирательные бюллетени, каталонцы просто спрятали все избирательные принадлежности. Когда полиция ушла, каталонцы снова всё восстановили и стали регистрировать предпочтения избирателей, а снаружи восстановились очереди.

Такие сценарии неуклюжих действий полиции в стиле комедий «Кейстоун Копс» были бы удивительны, если бы не вылились в откровенное насилие испанской полиции, избивавшей избирателей дубинками и стрелявшей в толпу резиновыми пулями. В The Independent Ханна Стрэндж и Джеймс Бэдкок пишут:


«Видео кадры, демонстрирующие, как офицеры испанской полиции — для подавления народного волеизъявления их было привлечено правительством 4 000 человек, — сражаются с пожилыми избирателями, некоторые из которых остаются в крови, и тащат молодых женщин за волосы прочь от избирательных участков».

Испанское правительство оказалось монументально бестолковым. Его аргументация за единство страны намного сильнее, чем аргументы лидера Каталонии Карлеса Пучдемона за независимость. В испанской конституции 1978 года говорится о «неразрывном единстве страны», хотя одновременно признаётся значительная автономия Каталонии. «Правительство Каталонеи заявляет о праве на самоопределение», указывает The Economist. «Но международные законы признают это лишь в случае колониализма, иностранного вторжения или значительной дискриминации и нарушений прав человека». Ни одно из этих условий не применимо к Каталонии.

Безусловно, относительно процветающие каталонцы недовольны тем, что часть итогов их успешной экономической деятельности перераспределяется в другие области Испании. Но таков фундаментальный элемент современного государства. Нью-йоркцы субсидируют нью-мексиканцев, Лондон субсидирует Лидс, Германия субсидирует греков. Каталонцы могут, конечно, поставить под вопрос условия экономических договорённостей — в конце концов, более бедный баскский регион не делитсябольшей частью прибылей с Мадридом — но ни испанские законы, ни международные не позволяют им забрать своё и удалиться.
В то же время, сам процесс, которым Пучдемон протащил референдум, не отражает в достаточной мере демократических ценностей. Вот что Яша Мунк пишет в Slate:
«Правительство протащило необходимое законодательство для референдума через парламент Каталонии, не дав депутатам достаточного времени обсудить его. Оно провело закон на сессии поздно вечером, хотя на нём отсутствовала оппозиция. Оно проголосовало за отделение от Испании даже при том, что большая часть населения устранилась от голосования. И, если воспользоваться страничкой из учебника Трампа, оно оклеветало всех — от противников отделения до судей, исполнявших свою работу, как врагов государства».

Учитывая явку на референдум всего в 42% , каталонские власти Каталонии не обладают официальным мандатом для объявления независимости. Многие выступавшие против отделения просто не стали голосовать. С другой стороны, реакция испанского правительства вполне может подтолкнуть перейти в лагерь сторонников независимости больше людей. В понедельник тысячи протестующих вышлина улицы Барселоны, чтобы выступить против действий испанского правительства и в защиту суверенитета. Во вторник профсоюзы призвали к общей забастовке с той жесамой целью.

В конечном итоге каталонский кризис сводится, по сути, к следующему: согласятся ли каталонцы быть частью более крупного испанского государства. В статье 1882 года о нациях и национализме французский философ Эрнест Ренан превосходно сформулировал, что нация — это «ежедневный референдум». Он имел в виду, что для нации суть не в нерушимых границах или древней истории. Ренан продолжал:
«Таким образом, нация — это великая солидарность, основанная на ощущении принесённых жертв и жертв, которые ещё предстоит принести. Она предполагает прошлое, но повторяется в настоящем с помощью вполне осязаемого факта — согласия, ясно выраженного желания продолжать совместную жизнь».

Если большинство каталонцев больше не согласны быть частью испанской нации, тогда детали испанской конституции во многом неуместны. Люди силой вынудят к переменам. Учитывая, что молодое поколение предпочитаетнезависимость, демография на стороне сепаратистов. Чем более поляризуется ситуация в Испании, тем меньше возможностей останется для разумного центристского варианта большей автономности Каталонии.

В прошлом сепаратистские движения представляли собой не вызов системе нация-государство, а её окончательное выражение. В конце концов, мятежные провинции или народы хотели не менее чем стать сами нациями-государствами. Если каждая нация заслуживает государственности, то как международное сообщество может отказывать в этом словакам, словенцам и восточным тиморцам? Сепаратистские движения — всего лишь продолжение процесса, прерванного историческими аномалиями, вроде Советской, Югославской или Чехословацкой Федераций, или зачастую спорными границами, проведенным колониальными управляющими.

Но случай Каталонии предполагает иное будущее. В этом будущем экономика, геополитика и технологии — всё указывает на то, что я назвал в своей последней книге обломками земель.

Каталония и Евросоюз

Архитекторы Европейского Союза воображали, что их новая организация разрешит проблему бесконечного дробления континента.
Европа всегда была лоскутным одеялом из различных народов, все они стремились к суверенитету над собственной территорией. Люди с различной историей, культурой, языком и религией перемешались таким образом, что провести какие-либо границы было очень затруднительно. Обычно порядок приходил через столетия, устанавливался силой оружия. В прошлом веке с целью изменения такого порядка были проведены две мировые войны, да и третья была заманчива.

Предполагалось, что ЕС всё это изменит, стимулируя создания чего-то выходящего за рамки нации-государства.
ЕС не только ослабил влияние государства, обратившись к выгодам чего-то большего — масштабной экономики, единого голоса во внешней политике, большей свободы путешествий и работы для отдельного человека — он ещё призвал и к «Европе регионов». В соответствии с этим проектом, регионы могут иметь дело напрямую с Брюсселем, в обход национальных правительств, и сотрудничать в горизонтальной области друг с другом: Прованс со страной Басков, Бавария и Ломбарди и так далее. Отделение стало бы теоретическим вопросом, ведь каталонцы могли получить всё, что пожелают, если не от Испании, то от Брюсселя или других европейских организаций.

Увы, этому не суждено было произойти. Анвен Элиас писалещё в 2008 году:
«Региональные или автономные партии, которые видели в ЕС возможность организации политической власти на основе пост-суверенитета, были вынуждены признать, что на практике в Европе всё ещё доминируют суверенные государства и основанное на суверенитете понимание политики».
В Европе национальное государство ещё занимает привилегированное положение. Попытки возродить «Европу регионов», чтобы приноровиться к давлению снизу, особенно после прошлого каталонского референдума 2014 года, столкнулись с ростом движения евроскептиков, продолжающимися проблемами в Еврозоне и, в конечно итоге, с Брекситом.

Иными словами, проблема согласия инфицировала и ЕС. Многие граждане более богатых европейских стран не желают субсидировать граждан менее процветающих стран. Первые в Европе не испытывают энтузиазма в отношении потока иммигрантов, который ЕС в целом приветствовал. Хотя другие угрожали так сделать, но британцы стали первыми, кто полностью отозвал своё согласие.

Если каталонцы уйдут из Испании, то они выйдут и из Евросоюза, что станет вторым провалом за столь многие годы. Решение может оказаться ещё более дорогостоящим для Каталонии, чем Брексит для Соединённого Королевства, поскольку экономика провинции не сравнима с английской, нет отдельной финансовой системы (и валюты) и нет такой же международной весомости (например, Каталония не является членом Всемирной Торговой Организации).
Конечно, претендующие на создание страны зачастую готовы испытать экономический удар ради независимости.
Но каталонцы, вероятно, не представляют, насколько большой удар они испытают, наивно полагая, что небольшое повышение доходов, не переданных в Мадрид, что-то изменит. Они испытывают отвращение, и по праву, к мерам жёсткой экономии, которые ЕС навязал Испании. Но маленькая Каталония после получения независимости будет обладать ещё меньшей способность сопротивляться такому давлению.

Теперь, когда «Европа регионов» стала неуместной, Европа сталкивается с большим количеством точек раскола. В результате Брексита Шотландия снова пересматривает свою ориентацию на Соединенное Королевство, хотя опросы общественного мнения заставляют полагать, что второй референдум о независимости будет проигран с небольшим отрывом, как и первый. В Бельгии крупнейшая политическая сила — партия националистов, Новый Фламандский Альянс, поддерживает независимость Фламандии. Конечно, фламандцы составляют в Бельгии большинство, а Фландрия в наши дни экономически сильнее, чем Валлония, но бельгийское единство по-прежнему очень хрупко. Другие регионы Европы тоже своенравны — страна Басков, северная Италия, Корсика.
Хотя каталонское голосование вряд ли прорвёт гобелен Европы прямо сразу, но в Европе действуют и другие силы — и не только в Европе.
Курдистан, наконец-то?

Курды столетиями хотели иметь своё государство. Они пытались вычленить автономные регионы из состава Турции, Ирана и Сирии. На прошлой неделе курдская территория в Ираке провела ни к чему не обязывающий референдум о независимости, получивший поддержку подавляющего большинства.
Все государства-соседи предприняли меры против возможного создания нового государства Курдистан. Иран объявил топливное эмбарго, как и Турция. Обе страны перебросили войска к границам для совместных военных учений с Ираком. Госсекретарь Рекс Тиллерсон назвал референдум «противозаконным».
Багдад тоже отверг не имеющее обязательной силы голосование. Но в отличие от Мадрида, иракские власти не пытались помешать голосованию. Ирак запретил полёты в курдские аэропорты и ввёл санкции против курдских банков. Но не направлял войска. Курдское правительство объявило о новых выборах 1 ноября, и по-видимому, Багдад ждёт, каковы будут следующие шаги курдов. Ни одна сторона войны не хочет.

Как и в Каталонии, референдум был не просто явной заявкой на независимость. Курдский лидер Массуд Барзани использовал голосование как способ поднять собственную популярность и популярность своей партии, равно как и усилить заявку на Киркук, спорный богатый нефтью район, на который претендует и Багдад. Однако, вне зависимости от мотивов Барзани независимость явно популярна в Курдистане.
В самом деле, трудно представить, что курды откажутся от своих амбиций в Ираке. Многие годы они управляют своего рода государством де-факто. Они думали, и не без оснований, что смогут продать свои экстраординарные усилия по борьбе против ИГ* в обмен на переход к настоящему суверенитету, де-юре. Они даже воспользовались весьма жестокой и прагматичной политикой в отношении своих этнических собратьев по ту сторону границы. Курдистан установил прочные связи с Турцией — несмотря на репрессии президента Турции Реджепа Тайипа Эрдогана против курдского населения собственной страны — и оставались холодны в отношении существующего де-факто курдского государства Роджава на севере Сирии.

Но существует огромное различие между де-факто и де-юре. Как Каталония может оказаться той струной, что порвёт европейскую ткань, так и Курдистан может оказаться струной, которая порвёт ткань Ближнего Востока. Турция, Иран, Сирия и Ирак — все они будут неистово защищать унитарный характер своих государств, а курды представляют мощную угрозу подобной структуре.

Более того, регион представляет собой такое же лоскутное одеяло, как и Европа. Йемен и Ливия уже разорваны в клочья. Палестинцам десятилетиями препятствуют создать собственное государство. Туркмены, шииты (в Саудовской Аравии и Бахрейне) и другие тоже могут стремиться иметь кусочек собственного пирога.
Но что, если они получат свой тонкий кусочек, когда пирог стал уже чёрств и несъедобен?

Сползание к обломкам земель

Происходящее в Европе и на Ближнем Востоке — часть более крупной модели.
Уже несколько десятков лет глобальный рынок разрушается влиянием национальных государств, пока транснациональные корпорации порхают по миру, стремясь получить лучшие налоговые условия и самую дешёвую рабочую силу; в международных торговых соглашениях удаляются ключевые рычаги, когда-то существовавшие у национальных правительств в отношении различных фигурантов экономических процессов; а глобальные финансовые власти вводят условия для всех, кроме крупнейших экономик, чьи правительства должны встретиться или столкнуться с дефолтом.
Глобальный рынок лишает государства легитимности. Не удивительно, что субнациональные структуры пользуются этой слабостью.

Технологии резко усилили эти тенденции. Передовые коммуникации сделали такой глобальный рынок возможным, а переводы в микросекунды капиталов огромных масштабов в и из национальных государств делают национальную экономическую политику всё более иллюзорной. Интернет и социальные СМИ сломили монополию национальных СМИ, обеспечивая гражданским движениям (наряду с глобальными разрушителями, вроде США и Росси) средства бросить вызов когда-то влиятельным изложениям событий национальным государством. То, что во время Арабской весны происходило с авторитарными правительствами, теперь происходит с демократическими правительствами (свидетельством чему Брексит и избрание Дональда Трампа).

И, наконец, в мире геополитики исчезли всеобъемлющие причины идеологического единства. Перед Западом больше не стоит «коммунистическая угроза», а Восток больше не собирается воедино против «угрозы янки». Конечно, есть ИГ и ему подобные, вызывающие тревогу. Но все национальные государства воспринимают этих негосударственных акторов как угрозу. «Война с терроризмом» не заставила государства отказаться от идеи своего суверенитета — только граждане отказались от части своих гражданских свобод.

В 1950-е и 1960-е утописты мечтали в мировом правительстве даже при том, что анти-утописты опасались глобального «большого брата». Сегодня, когда международное сообщество не может даже действовать совместно, чтобы остановить изменение климата, перспектива мировой федерации выглядит невозможно странной. Намного более мрачная реальность проявляется в таких местах, как Ливия, Сомали и Йемен: несостоятельные государства и война всех против всех.

Сегодня мир столкнулся с кризисом посреднических структур. Евросоюз в осаде. Влияние национальных государств рушится. Если подобные тенденции продолжатся, причём мир будет продолжаться раскалываться, то единственными организациями с каким-никаким глобальным влиянием останутся корпорации и религиозные организации; это будет мир, где перепуганные люди будут молиться Фейсбуку и богам Гугла, чтобы неистовые ветра национализма и вздымающиеся волны изменения климата, как и случайные выстрелы одиноких стрелков, не затронули их ещё хоть денёк.


Джон Феффер 

Источник
Новости партнеров